О том, чтобы уехать из Чу до погребения Кан-вана, нельзя было и думать. А впрочем, у необходимости перезимовать в Чу имелись и свои преимущества. Например, здесь зима теплее. Хотя самым главным, конечно, оказывалось не это. Музыка. Да, наверное, чересчур сладкая и чувственная, увлекающая необычной, слишком страстной гармонией. Цзи У пригласил музыканта, желая научиться некоторым песням. Он подумал про Цзин Гуй, как ее флейта станет вырисовывать тонкий узор мелодии, сплетаясь с голосом циня. Кроме музыки — чудесный дворец Кан-вана, который возвышался на земляной платформе над широкими дворами, обсаженными деревьями и кустами. Резные украшения на лестницах, расписанные лаком балки и столбики даже в тусклые дни сквозь туман и холодную морось мерцали, будто украшенные красным и желтым агатом, золотом, медью.
Скромная усадьба, отведенная лускому посольству, благодаря лаковым узорам и резьбе выглядела нарядно, даже празднично. Небольшой павильон, который занимал Цзи У, тонул в мокрых зарослях бамбука, камелий и совсем уж необычных растений, которые в Лу не росли: прекрасные цитрусы-чжи[[1]], ю[[2]] и цзюй[[3]] как раз начинали поспевать, и их плоды — золотистые и желтые — радовали глаз. Увидев мандарины-цзюй, Цзи У не удержался и сорвал один. Он оказался ужасно кислым и горьковатым, со множеством косточек — совершенно не таким, как те, что он пробовал у государыни Чжун-цзы. Лю Фу, внимательно наблюдавший за своим господином, с легкой улыбкой забрал несъеденный плод и где-то припрятал. Он рассказывал Цзи У о чудесных с свойствах мандариновой кожуры и расписывал способы ее заготовки, но Цзи У не вникал в эти рассуждения. Он думал о том, возможно ли посадить в его саду какие-нибудь из этих чудесных растений. Особенно ему полюбился банан-бацзю[[4]], зеленевший под окном. Затяжные дожди умиротворяюще стучали по широким листьям — шарики бабаранчиков-тао, дробящие ровный гул потревоженного ветром густого тростника у пруда во внутреннем дворе. Цзи У мог целыми днями сидеть у жаровни и слушать музыку дождя и ветра в ветвях и травах. Не из них ли родились песни царства Чу?
Силуэт юной девы в изгибе горы —
Повиликовый пояс, шэньи из лиан.
Нежный взгляд и улыбка на светлом лице —
Восхищен ли ты, путник, моей красотой?
Я в бамбуке густом — мне не видно небес.
А дорога опасна: иду в темноте,
Одиноко стою на вершине горы,
А внизу подо мною плывут облака.
Гулкий гром, темный дождь, обезьяны кричат,
Ветер в листьях шумит, глухо стонут стволы.
О моем господине всё думаю я,
Но напрасна в разлуке тревога моя[[5]].
Да, Цзи У просидел бы так всю зиму. Но однажды Лю Фу явился к нему с теплой безрукавкой и накидкой и заявил, что колесница готова.
— Зачем? — вяло спросил Цзи У, перебирая струны циня.
— Затем, что государя ждут.
— Кто же ждет меня в этих варварских землях так далеко от столицы, что для встречи нужна колесница?
— Государь Дао-гун.
Названый брат! Цзи У чуть ли не вскочил с циновки:
— Так давай скорее собираться!
Лю Фу смотрел на него с улыбкой, укоризненно качая головой:
— Государь уже взрослый, а ведет себя, как ребенок.
— Не ворчи. Когда речь заходит о названом брате, я всегда чувствую себя семилетним мальчиком, как при первой встрече. — Цзи У виновато улыбнулся, просунул руки в проймы безрукавки.
О том, что скажет могущественный глава Шу-сунь, узнав о поспешном бегстве гуна, думать не хотелось. Наверное, Лю Фу опять применит свои волшебные приемы, чары для отвода глаз, магические талисманы… Забавно: чтобы покинуть покои, ему, государю, требовались какие-то небывалые ухищрения. Заложник своего положения. На самом деле, исчезни он совсем, главы кланов только вздохнули бы с облегчением.
— Это не так, — заметил Лю Фу, наклонился приподнять край накидки господина, когда они проходили мимо лужи. — Если государь исчезнет, они не оберутся хлопот. Будут спорить, выбирая наследника.
Настроение Цзи У испортилось. Наследник. Конечно, наследник.
— Разве не очевидно, кто должен стать наследником? — спросил он мрачно.
— Кое-кого этот вариант не устраивает.
— Надо будет написать указ, когда вернемся.
— Кому-то и указ не указ.
— О, предки! Лю Фу! Зачем ты завел сейчас этот разговор? Специально, чтобы меня расстроить. — Он глянул на слугу сердито и жалобно. — Как раз когда я могу повидаться с названым братом...
— Именно потому, что предстоящая встреча утешит государя, я и посмел напомнить о… — Лю Фу посмотрел на него многозначительно.
— И ты опять подслушивал мои мысли, — сказал Цзи У с укором.
Лю Фу сокрушенно вздохнул, принимая обвинение.
Жань Му у колесницы кормил одного из коней чем-то с руки и был очень занят беседой с ним. Цзи У улыбнулся. Лян Шэ в ожидании просто стоял: о, эта многолетняя выучка воинов… Цзи У понял, что соскучился по ним за дни дождя и музыки.
— Кони застоялись, — вместо приветствия сообщил Лян Шэ, спохватился, поклонился почтительно.
— Да, что-то я… — Цзи У рассеянно оперся на руку копьеносца, поднялся на колесницу. — Песни Чу очень необычные. Как аромат померанцев-чжи. Я очарован. — Он поймал на себе ласковый взгляд Лян Шэ. Наверное, для него Цзи У всегда будет малышом, которого можно носить на руках, умиляясь его лепету. От этого стало тепло. — Лю Фу, ты снова пешком?
— Покажу дорогу, — кивнул Лю Фу.
— Не беги слишком быстро: дороги размыло дождем, да и кони долго стояли. Не хочу гнать во весь опор, — попросил Жань Му серьезно. И все они вчетвером рассмеялись.
Они отъехали довольно далеко от города, миновали охотничьи угодья правителя и лишь тогда, уже в сумерках, свернули с дороги. Заросли бамбука сменял густой подлесок, деревья, кусты расступались перед колесницей, образуя чудесный проход, оплетенный нитями ракушек-каури — каплями недавнего дождя, отражающими свет луны.
Они подъехали к исполинскому старому дереву с таким огромным дуплом у основания, что туда могла бы заехать колесница. Жань Му остановил упряжку. Лю Фу подошел к дереву и принялся стучать по стволу палкой. В ответ внутри что-то скрипнуло, заскрежетало, и в дереве словно открылись незримые двери. Лю Фу подал знак проезжать. Каким невероятным это ни казалось, Жань Му направил колесницу в дупло, и в мгновение ока они оказались за воротами пограничной заставы. Растрепанный чиновник и двое воинов в начищенных доспехах встречали их поклоном и пропустили сразу, едва Лю Фу достал из рукава печать и показал им.
Белоснежная дорога, сияющая отраженным светом, лежала перед ними в темных полях, вдали виднелись горы. Колесница неслась в этом безмолвном пространстве, между землей и небом, усыпанном сразу всеми созвездиями — и зимними, и летними, и утренними, и вечерними… Цзи У с изумлением рассматривал эту фантастическую карту ночных небес. Созвездия люй-люй звучали каждое своей нотой поочередно. Крыло-И, Изгиб-Лю, Колодец-Цзин… Он замер в потоке музыки — благодатного гимна Небес. Может ли это продолжаться бесконечно? Долго ли им еще ехать?
— Вот мы и на месте. — Лю Фу остановился, и Жань Му придержал коней перед усадьбой. Музыка не оборвалась, лишь зазвучала тише, стала фоном. Цзи Чжоу стоял у ворот, ожидая их.
— Старший брат! Здесь всегда так? — Цзи У спрыгнул с колесницы, обнял Цзи Чжоу.
— Что ты имеешь в виду?
— Музыку.
— Она звучит, когда ты хочешь.
___________________________
[[1]](#_ftnref1) Чжи — это и лимон-трифолиата, и померанец (гибрид лимона и мандарина), китайцы все особенно горькие цитрусы называли «чжи».
[[2]](#_ftnref2) Ю — это помело.
[[3]](#_ftnref3) Цзюй — мандарин.
[[4]](#_ftnref4) Бацзю (современное название «бацзяо»)— японский банан.
[[5]](#_ftnref5) Чу цы, «Цзю гэ» (Девять песен)).