Плющ протянулся — жужубы укрыл,
Вьется на поле вьюнок у могил.
Он, мой прекрасный, на поле погиб —
Я одинока, никто мне не мил.
Шицзин
***
В восьмой луне состоялся съезд правителей в И-и. Поход против Ци отложен из-за наводнения.
***
Он вынырнул из сна в темноту походного шатра. Ничего особенного ему не снилось, как обычно. Обрывки, отблески, отзвуки. Может, потому что мир, окружавший его, представлялся призрачным, шатким. А воспоминания уводили в неопределенность много раз хоженными тропами и запутывали. Так плющ обвивает ветви и стволы деревьев и уже неясно, что скрывается за цепкими стеблями и темными листьями…
Плотно окутан терновник плющом,
Поле с тех пор зарастает вьюнком…
Жив ли, не высох терновник еще? Можно ли поле засеять, вспахать и урожай с него можно ль собрать?
Он полежал немного в тишине, прислушиваясь к тонкому звону насекомых за пологом, к трепету листьев под утренним ветром, так похожему на шум дождя. Пусть бы и дождь. Если дожди не прекратятся, если дороги не высохнут, поход на Ци будет отменен. Так сказал вчера Шу Бао, вернувшись с очередного совещания командующих, на которое Цзи У не пошел, сказавшись больным. При такой погоде дурное самочувствие никого не удивляло. На самом деле он тайком (если это вообще возможно: в военном лагере все на виду) отправился искать ту рощу деревьев черного жемчуга, то персиковое дерево, под которым он спал зимой десять лет назад… Возможно ли это было? Он надеялся, что Лю Фу ему подскажет, но тот лишь загадочно улыбался. И во всей округе не нашлось ни одного персикового деревца!
Десять лет, скоро ровно десять лет. Цзи У казалось тогда: разверзшаяся пустота съест его и от него вскоре ничего не останется. А вот, как в сказках кормилицы, день за днем, год за годом, в один миг десять лет прошло…
Он поворочался на жестком походном ложе. Несмотря на все старания Лю Фу, бока болели, ныла спина.
— Государю что-нибудь угодно? — Лю Фу, одетый и причесанный, точно не ложился и не спал, возник рядом.
— Умываться, одеваться… И приготовь чай.
— Но сейчас лишь конец часа тигра, государь: еще слишком рано, чтобы вставать.
— В середине часа зайца начнет светать, солнце восходит в начале часа дракона… — Цзи У сел на циновке, растирая ладонью затекшую за ночь шею. Лю Фу бережно принялся разминать ему плечи. — Скажи, там, на небе, нет никакого просвета? Хотелось бы полюбоваться утренней зарей над Цзи-шуй.
— Если государю угодно полюбоваться восходящим солнцем, будет просвет. — Лю Фу подал уже подогретую воду (когда и успел подогреть?).
— Ты опять подшучиваешь надо мной. — Цзи У плеснул в лицо немного воды, прополоскал рот.
— Ничуть, мой государь. — Лю Фу ласково разбирая его волосы. — Будет просвет.
— Придется будить Жань Му и Лян Шэ, — Цзи У улыбнулся немного самодовольно. — И непременно прихвати мой цинь.
Сумерки, густые и шершавые, как лен, окрашенный индиго, постепенно выцветали, трепетали на ветру легким голубым шелком. Тонкий край неба на горизонте стал прозрачным и пропускал свет.
Лю Фу расстелил ковер на мокрой траве.
— Подай цинь. — Цзи У протянул руки, бережно принимая обернутый шелком инструмент. Коснулся струн: цинь отозвался глухо, тоскливо. Тяжелая сырость напитала шелк и дерево, цинь не пел — шептал, постанывал.
— Всё сырое, — вздохнул Цзи У, подтягивая струны, чтобы вернуть им хоть немного голоса.
— Надеюсь, господа цины понимают, что военные походы в такую погоду губительны прежде всего для наступающей армии, — проворчал Лян Шэ. Он хотел домой: его жена должна была родить этой осенью. — Стрелы мокрые, луки сырые, тетива висит, припасы заканчиваются, воины хворают от скуки и промозглых ночей, дожди не прекращаются…
Цзи У заметил, как Жань Му едва коснулся рукава копьеносца, указал взглядом на государя. Лян Шэ оборвал свои жалобы на полуслове, опустил голову. Трепетная забота, лучше всего говорящая о любви этих людей — любви, которую он ничем не заслуживал, всегда трогала Цзи У. Он ценил их деликатное уважение его выбора быть одиноким и несчастным. Они принимали его нетерпеливое молчание, укоризненные взгляды, долгие приступы уныния как дурную погоду, небо, затянутое тучами, холодные дожди. И просто терпели, бессильные помочь или что-то исправить.
Он заиграл и тусклое звучание струн как нельзя лучше подходило песне. Он намеренно изменил в ней слово «муж» на слово «друг», потому что здесь, в И-и, думать о ком-то, кроме Цзи Чжоу не мог совершенно.
Рог изголовья красив и, как свет,
Блещет парчой покрывало — и нет
Друга со мной, несравненный погиб,
Я одиноко встречаю рассвет.
Летние дни без конца потекут,
Будут мне зимние ночи долги…
Кажется: минут века, лишь тогда
С другом я свижусь моим дорогим.
Будут мне зимние ночи долги,
Летние дни без конца потекут…
Кажется: минут века, лишь тогда
С ним обрету я в могиле приют.
В узкую щель между горизонтом и низкими облаками протиснулось солнце, блеснуло красной яшмой, выплеснуло в воду киноварь, окрасило тучи мареной. Цзи У встал, прижимая цинь, и наблюдал, как нехотя солнце заползает за облака, как небо и река темнеют, воздух, мгновенье назад прозрачный и светлый, мутнеет и увядает.
— Сегодня опять будет дождь. — Последняя искра солнца погасла в пепельной воде. Не на что стало смотреть.
— Вернемся в лагерь, государь. — Лю Фу принял цинь, обернул шелком.