Занятия были такие разные, на самом деле, в зависимости от того, на каком ты году обучения. То есть, первый курс, это еще урок. Не из-за того, как Светлана Николаевна вела, из-за того, как ты себя ощущал, потому что ты еще не очень понимаешь, куда попал. А к четвертому курсу было прям ощущение дома. У нас эти кружечки поколенские, мы всегда сладости покупали. И ты сидишь, грызешь это четыре часа. На самом деле, сейчас даже не верится, что мы могли во Дворце провести четыре часа, пять часов, просто обсуждая материал. Сейчас это кажется таким огромным количеством времени.

У Германа Николаевича были очень классные занятия, и, мне кажется, что мы в своем возрасте в полной мере не могли оценить масштабы личности, у которой мы учились. Потому что с Германом Николаевичем ты никогда не мог планировать, сколько времени продлится встреча. Полтора часа были очень условными, на самом деле мы сидели по три часа и в десять вечера от него уходили. Ты приезжаешь, тебя встречает его такса, которая вас всех облаивает, она так его защищает. А потом она очень мило засыпает у него на руках. Он все три часа сидел с этой таксой и периодически она бухтела на тех, кто сидит рядом с ним. Мы садились за этот большой круглый стол в полутемной комнате, где в три ряда на шкафах выставлены книги. И я удивлена, как эти шкафы не прогибались, если честно. У Германа Николаевича настолько свободно лился диалог, что вы могли начать с одного, закончить вообще чем-то третьим, и он действительно очень серьезно относился к нашим работам, это было очень круто.

Понятно, когда ты в 11, в 10 классе, у тебя висит домокловым мечом ЕГЭ над головой, и ты к этой исследовательской относишься не так глубоко, как хотел бы, мне кажется, и как представлял это Герман Николаевич. Когда ты понимаешь, что ты написал этот фрагмент текста ночью, часа за два, а он разбирает его так, как будто это полноценная работа, которую ты проводил на протяжении недели, появлялась мотивация немножко по-другому относиться, копаться глубже, потому что ты просто видишь вот эту отдачу человека.

И у нас с ним была одна самая, наверное, трогательная встреча. Так получилось, что занятие попало на годовщину смерти его сына, и он нам читал его стихи и свои стихи о сыне. Он рассказал всю печальную историю, показал фотографию, которая, оказывается, все это время за ним стояла на одном из шкафов. Тогда мы вышли, и было такое удивительное ощущение, что тебе вдруг человек открылся с какой-то новой стороны. До этого ты его воспринимал только как педагога, как учителя, а тут тебе открылся просто человек.